На главную
 
РЕЦЕНЗИИ

ПОЭЗИЯ РЕАЛЬНОСТИ

АЛЕКСАНДР БАСКИН

/О КНИГЕ СТИХОВ ЖАННЫ БУРКОВСКОЙ/*
 

Разнообразие поэтических жанров и направлений поражает так же, как и разнообразие самой жизни, питающей поэтическое творчество. Уже древние греки дали человечеству в области поэзии все возможное и невозможное. Впрочем, и в научной области они, как известно, предвосхитили чуть ли не все направления науки и философии, разрабатываемые в наши дни. Поэзия же, представлена в античное время, может быть, даже шире, чем ныне. Сочинялись дифирамбы /тематика рождения, победного подвига/, оды /песни с пляской/, эпиникии и энкомии /хвалебные песни/, парфении /гимны девушек/, пэаны /гимны богам/, гименеи /брачные песни/, трэны /песни-плачи/, гипорхемы /песни-пляски/, сколии /застольные песни/, просодии /песни во время шествия/, элегии /печальные песни/ и очень многое другое. Нынешние жанры поэзии не столь многочисленны: философский, публицистический, научный, лирический - вот, кажется, и все.
Я подчеркиваю этот момент именно в связи с тем, что стихотворения Жанны Бурковской отличаются чрезвычайным разнообразием поэтического подхода к колоссальному многообразию явлений жизни. Здесь и надежда на лучшее будущее: 'Кончится плеяда дней тревожных - В жизни ждет нежданный поворот'/стр.144/ и тревожные размышления о судьбе поэта в России: 'Судьба Отчизны скромного певца Всегда тревожит' /стр. 139-140/; радость при возрождении Храма на крови /стр.54/ и тоска от того, что живуча пошлость жизни /в стихотворении, посвященном Саше Черному,стр.97/.
Это - контрасты. Но, как и поэзия древних греков, стихотворения этой книги стихов откликаются на различные события окружающей жизни. Бег на лыжах среди сестрорецких сосен /стр.104/, станция Ланская на 'Выборгском направлении' /стр.122/, упоение музыкой Шопена /стр.116/, размышления при созерцании картин Волошина /стр.114/, Петербург 'в ледяной дремотности каналов' /стр.8/ - калейдоскоп картин, окрашенных поэтическим вдохновением.
Следует подчеркнуть заметную чувственную откровенность поэтического взгляда на реалии бытия.
Поэзия Жанны Бурковской в целом оптимистична. Но этот оптимизм далеко не безудержный. Автор понимает, что 'в муках душевных, как в распрях. Рождается суть бытия...'/стр.143/. Усталость берет свое, и впереди одно поражение за другим:

Я устала. Сердце как ледышка -
Не воспринимает ничего...
Миг победы - только передышка
В битве, там, где все на одного...
/Стр.2 9/

Если впереди безысходность, то остается 'Лишь об утраченном давно Упорно помнить...'/стр.26/.
Да и мудрость, по сути, бессильна, ибо она сама не что иное, как плата 'за километры мук душевных' /стр.121/. И в итоге 'Нам дух больной' говорит, что мы 'заложники презренья и беспечности' и 'Со страхом идем свой приговор и час' /стр.108/. Закономерным является заключительный исполненный отчаяния аккорд:
Я устала болеть,
Задушевностью мук исстрадалась...
Очумело по кругу бегу,
От обыденности отрываясь...
/стр.86/.
Следует ли поэзии быть мрачной, выражать горе, отчаяние, душевную муку? Нет сомнения, что лирическая поэзия не должна отгораживаться от негативных сторон жизни.
Мрачная поэзия, исполненная тяжелых переживаний, для одних /слабых духом/ действительно является призывом к отчаянию. Но для других /сильных духом/ она /поэзия/ -призыв к преодолению отчаяния.
Сила отчаяния порождает силу, способную преодолеть это отчаяние!
Каков механизм подобного действия? Это духовный иммунитет, действующий по принципу открытого древними мыслителями катарсиса. Чтобы человек не заболел оспой, его инфицируют ослабленным вирусом коровьей оспы. Вырабатывается иммунитет, т.е. возникают антитела, способные уничтожить болезнетворное начало. Подобно этому действует и духовный иммунитет. Человек читает стихотворение, живописующее муки лирического героя. Тем самым он получает ужас бытия в разбавленном виде. Почему в разбавленном? Да потому, что это не его муки, а муки кого-то другого, именно лирического героя, страдания которого изображены автором стихотворения с потрясающей художественной силой. И вот эти чьи-то переживания вырабатывают в человеке духовный иммунитет, т.е. способность успешно сопротивляться собственным пусть даже трудно переносимым тяжелым переживаниям.
'Жизнь осталась без ответа', - утверждает автор рассматриваемых стихотворений /стр.9/. Это очень верное и далеко идущее утверждение. Вспоминаются меткие наблюдения одного крупного исследователя вопросов психологики**: 'Каждый человек сам пишет свою книгу жизни'. ':заранее известно, что жанр книги, которую он пишет своей жизнью, более всего напоминает трагедию, ибо в самом ее конце главный герой обязательно погибает, известны и основные вопросы, на которые человек пытается найти ответ в этой своей книге: кто я? зачем явился на этот свет и почему потом уеду? как мне совершить то, к чему призван?.. Есть здесь и детективная интрига - герой находится в вечном поиске смысла собственной жизни. Правда, в отличие от детектива, в книге жизни окончательный результат поиска так и остается неизвестным'.
У Жанны Бурковской мы не находим категорических и окончательных ответов и решений загадок бытия, она тоже 'в вечном поиске'. 'Жестоко запутан к цели путь', - пишет она /стр.31/, а в другом стихотворении читаем: 'Светофор интуиции выключен, И на голову сыплются беды...' /стр. 107/. Однако направление пути осознается четко: 'Я знаю - обозначен круг и помышлений и деяний' /стр.109/. И если мы сами не можем найти верных решений, то 'Определит судьбу Господь'/стр.109/. Таков жизнеутверждающий и оптимистический вывод автора.

Истина в науке и истина в искусстве, как известно, - совершенно разные и несопоставимые вещи. Истина в науке - в адекватности нашего суждения тому, что имеет место в реальной действительности. В искусстве все иначе, здесь истина иная, и заключается она в истинности чувств. Верим ли мы переживаниям героя? Нет ли в их изображении фальши? Сумел ли автор передать тончайшие и глубочайшие оттенки душевного движения героя? Вот в чем суть истинности и подлинности в искусстве. И больше ни в чем! Все остальное: где? когда? было ли это? достоверно ли это исторически? - в искусстве, и в частности в поэзии, бессмысленно и безразлично. Любые придирки такого рода, упреки в анахронизме, в искажении фактов - все это от непонимания того, чем живет искусство. А живет оно одним - подлинными и глубокими чувствами.
Вот почему, возвращаясь к книге стихов Жанны Бурковской, я хочу подчеркнуть строки из ее стихотворения, подтверждающие мысль о сущности истины в искусстве: '... земля лишь полигон для испытанья истинного чувства!..' /стр.159/.
____________
*Жанна Бурковская. Измерить небом чувств земных глубины. СПб.,2000
** М. Аллахвердов. Сознание как парадокс /экспериментальная психопогика, т.1/. СПб.,2000
2. РЕЦЕНЗИЯ
Мария АМФИЛОХИЕВА

ЗВЕНИТ ДУШИ САМШИТ...
О книге стихов Ж. Бурковской

'Не прижиться чужим словам на подворье моей судьбы',- так начинается одно из стихотворений третьей книги Жанны Бурковской. Да, ее стихи отличаются 'лица необщим выраженьем', пусть даже оно понравится не каждому.
Поэтический сборник, составленный в основном из стихов последних лет, озаглавлен несколько длинно и многозначительно: 'Измерить небом чувств земных глубины'.
В названии книги - целая программа поэта. Все, что происходит в жизни - политические события, вязкие шаги быта, личные переживания - сверяются с высшим смыслом бытия, как прозревает его автор. Потому и названия трех частей книги образуют логическую триаду: 'Боль времени', 'Страсти и психология', 'Свет вечности'. Слишком логично и продуманно? Но порой
только усилия найти в окружающем хаосе гармоническую основу спасают нас от саморазрушения.
Ж. Бурковская - поэт-философ. В размышления 'о времени и о себе' превращаются воспоминания о Литве и впечатления о Гамлете, сыгранном Смоктуновским. Пропущены через свое мировосприятие судьбы Андрея Тарковского и Максимилиана Волошина, творчество Шопена и Чюрлениса. Иногда философские размышления в стихах получаются несколько затянутыми, недаром сама Жанна сетует:

Мне больше нужного не раскрыться
И больше 'можного' не сказаться,
Сладостной явью не утомиться,
Косноязычием не оправдаться...

Упреки в косноязычии были бы, правда, излишни. Формой Ж. Бурковская владеет легко, а если некоторые строки читаются затрудненно,- в этом не несовершенство, а произвол автора. Можно ли легко писать о сложном? Кому-то это дано, а кому-то нужно вот так, чтобы со знанием дела сказать:

Что-то наставило мне заслоны,
В сети свободный мой Дух схомутало...
Одолевающая перегоны,
В кровь стерла ноги о камни и шпалы...

Мелодии в стихах звучат самые разнообразные. Вот сплетение шуршащих и звенящих согласных заставляет вслушаться:
Страшит Сращение Отмщения с прощеньем:
Звенит души самшит:

А вот энергично-тревожащее:

Бейте, бейте в барабаны неудач!
Поднимайтесь на курганы сверхзадач!
Заходите в балаганы, получайте чистоганом,
Проклиная иль крестясь под вой и плач!

А рядом с этой саркастической яростью - лирическая мелодия, посвященная нашему мудрому и благородно-сдержанному городу:

Он много видел, слишком много знал, И, суеты внимая повторенью, услышать никому не позволял Взволнованность его сердцебиенья.

Тонкое внутреннее чувство языка искрится во многих стихотворениях, иногда проявляясь на грани игры со словом, но сквозь эти экзерсисы всегда просвечивает Смысл.

С-Лучается... Лучи лучат в одно...
Разно-Лученье... Раз-Лученья драма...
Не в том ли ясновиденья зерно,
Взазаимодействий всех объемо-рамы?

Иногда исторические события всплывают со дна души, чуть обозначенные
тонкими штрихами стиха:

Тяжело нам...
По вагонам...
Каждый - в свой вагон,
Каждый - в свой загон...

В книге много злободневного - болезненного и тревожного, как много такого и в нашем мире, и в душе нашего современника. Жанна Бурковская пробует объяснить происходящее: 'За то, что жили, искажая правила / Земного - неземного бытия, / Нам жизнь акценты ценности расставила: / Грядет расплата каждому своя'.
Но на страданиях нельзя зацикливаться, надо искать выход, и поэт верит, что 'велит колокольчик стенаний подниматься ступенями знаний', что 'в муках душевных, как в распрях, рождается суть бытия'.
Свет вечности делает сиюминутные наши метания значимыми и весомыми, иногда доводя их до уровня произведений искусства, а тогда они оказываются важны не только нам, пытающимся передать свои взлеты и катастрофы на бумаге. Так Шопен в смятении 'слагает Гимн из мук', так спасает душу Пера Гюнта от переплавки любовь Сольвейг, так при созерцании картин Чюрлениса приходит озарение: 'Как в Господе: подобное в подобном, Мы прорастаем Музыкой одной'.
В этом неуклонном росте - внутреннее движение и пафос всей книги.